Лев Сергеевич, мы знакомы с вами более 30 лет с еще еженедельного «Коммерсанта». Очень многое изменилось с тех пор. Другая страна, журналистика другая… А вот полоса Русфонда, впервые появившаяся в «Ъ» в 1990-е, жива! И представить себе газету «с твердым знаком на конце» без Русфонда для меня уже попросту невозможно. Потому что «не отрекаются любя»? Потому что кто-то должен делать мир лучше, кто-то должен быть «паромщиком на переправе»?
Писатель Александр Кабаков – светлая память! – говорил в каком-то интервью, что в сегодняшней прессе можно работать только в благотворительном фонде… Мы часто спорили: имеет ли право журналист быть пристрастным, и если да, то до какой степени? Последнее место работы Александра было у нас. Русфонд появился в ИД «Коммерсантъ» еще в 1996 году, тогда он назывался Российским фондом помощи. И все эти годы мы работаем над одной, в сущности, идеей: как посредством журналистики объединить людей, нуждающихся в помощи и отчаявшихся ее найти, и людей, желающих помогать. Идея оказалась настолько увлекательной, а задачи и решения, ею порожденные, настолько многоходовые, что Русфонд стал своим для миллионов наших сограждан и по-прежнему продолжает развиваться.
В своих интервью вы неоднократно вспоминали опыт The New York Times, чей благотворительный фонд существует без малого 100 лет; опыт, в чем-то ставший полезным и вам, взять хотя бы технологию matching gifts («совместные дары»)…
Да, это была занятная история. В 2002 году мы за год сделали что-то в районе 760 тысяч долларов. Тогда в Москве постоянно шли конференции благотворительных фондов, организованные то Фондом Сороса, то Фондом Форда. В сущности, мы учились и приучались обсуждать темы благотворительного менеджмента – своего-то опыта в стране не было. К примеру, я слово «фандрайзинг» узнал в 2001 году, а мы уже были обладателями всероссийской премии «Серебряный Лучник»!
Так вот, у меня было полное ощущение, что в 2002 году мы достигли предела благотворительных сборов в газете «Ъ». Об этом я и заявил. А в перерыве подходит руководитель российского представительства Фонда Форда Стивен Солник: «Лев, а можете за год сделать миллион долларов? В Америке, если не собираешь миллион, ты неинтересен ни бизнесу, ни публике». «Мы ж не в Америке», – отвечаю и ловлю себя на мысли, что за семь лет существования Русфонда я еще ни разу не планировал годовые сборы. А Стивен продолжает: «Если сделаете миллион в 2003-м, то в 2004-м я организую вам командировку в The New York Times». «Зачем, – спрашиваю, – я ж английским не владею и The New York Times не читаю». И вот ответ Стивена: «Думаете, вы первый организовали журналистский фандрайзинг? The New York Times уже 100 лет этим занимается, там свой фонд и в год они делают 7,5 миллиона долларов».
Я к Андрею Васильеву (в начале 2000-х – главный редактор «Ъ»): Фонд Форда организует мне встречу в The New York Times, отпустишь? Столетний опыт благотворительной журналистики и все такое. «Ты сначала сделай миллион долларов», – ответил Андрей.
И мы сделали, даже с гаком: 1,2 миллиона долларов, тогда все отчеты делали в долларах. Понимаете, до дефолта 1998 года я не планировал даже месячные сборы. Собрал публикации на очередной номер (тоже, кстати, наука!) – и баста. А после дефолта, в ноябре 1998-го ко мне пришла корреспондентка московского бюро Associated Press Юдит Индграм: «Есть задание – рассказать, как среднему классу России приказали долго жить на примере съежившейся благотворительности», – и попросила ежемесячные отчеты. Отчетов не было, но были не сведенные воедино итоги ежемесячных сборов пожертвований по публикациям в журнале «Домовой». Юдит была хорошей журналисткой. Несколько дней она сводила наши результаты, а потом призналась, что не понимает, как такое возможно: после дефолта наши сборы… выросли!
Потому что это Россия, ответил я. И с той поры стал составлять ежемесячные сводки пожертвований, анализировать их. Понимаете, в журналистском адресном фандрайзинге письма-просьбы при подготовке в печать мы в 90-е делили на три категории: письмо гарантированного читательского интереса (когда помогут, опубликуй ты эту просьбу хоть вверх ногами самым мелким петитом), письма зоны риска (когда с помощью подачи можно подтянуть до сборов) и письма безнадеги, скажем, просьбы о помощи в лечении ДЦП. Замечу в скобках, в 2000-е годы мы научились собирать и на лечение ДЦП. Публиковать следует только то, в чем уверен: автор просьбы получит исчерпывающую помощь. Потому что если пожертвования будут недостаточными, то добрать неоткуда. И второй раз одну и ту же просьбу не опубликуешь. Это ж газета, журнал; они ж только свежее публикуют, а не старье. То есть главным в этой истории с публикациями являешься не ты, который отбирает просьбы к печати, и не клиника, где спасут больного ребенка. И даже не сам ребенок. Главным является читатель, потому что деньги, то есть спасение, у него. И это он решает, жертвовать или погодить. И мы научились так отбирать просьбы, так готовить их в печать и так собирать пожертвования, что исчерпывающую помощь стал получать каждый автор опубликованного письма. В противном случае фонду кирдык.
У нас в 90-е и счета своего не было, не могло быть и оборотных средств. Как правило, читатели брали у нас реквизиты авторов писем, клиник и дальше действовали самостоятельно.
А то нередко деньги привозили в редакцию на больших внедорожниках. По 5–15 тысяч долларов в конверте. Вспоминать об этом… Но это было. И каждый раз я просил у водителя номер факса. Как правило, отвечали: отчет не нужен. Но я настаивал: обязательно отправить читателю-жертвователю факсом копию платежки нужно было прежде всего мне.
Так вот, в 2003 году появилась задача спланировать «годовую добычу». Как выяснилось, это несложно, когда есть цель. Изучаешь помесячные сборы прошлого года, понимаешь, где изъяны, и в новом году избавляешься от них. Как говорили раньше, совершенствуешь мир на основе собственных несовершенств.
И чему же вас The New York Times научила?
Перенесемся в 2004 год. Итак, в 2003-м мы собрали свыше 1,2 миллиона долларов, и в марте 2004-го я оказался в New York Times.
Но прежде мне позвонила московская корреспондентка этой газеты Соня Кишковская, чей отец Леонид Кишковский служил священником православной церкви в городе Си-Клифф под Нью-Йорком. Соня, узнав, что я буду в ее редакции, сообщила, что ее родители очень хотят познакомиться со мной. Мы впрямь подружились и вскоре стали сотрудничать.
Встречи с членами редколлегии, с президентом Фонда компании New York Times, с партнерскими благотворительными фондами, с журналистами – авторами газетных благотворительных подборок были познавательными. Но разница в технологии сборов у нас в «Ъ» и у них была принципиальная. Понимаете, они печатали реальные истории, скажем так, о чуде спасения и вот на этих публикациях делали сборы. Пожертвования потом шли на помощь новым нуждающимся. У нас же и 20 лет назад, и сейчас совершенно иная задира. Мне показалось, что наши публикации, в отличие от американских, более эмоциональны. Мы рассказываем тоже конкретные истории, но о беде тяжелобольного ребенка и о родительском горе, когда спасение – вот оно: есть клиника, врачи, лекарства. Но нет денег. Это могут быть частные клиники, наши и зарубежные, но главным образом это российские государственные больницы, федеральные и крупные региональные. И это нашему читателю решать, спасать героя публикации или погодить. Самые востребованные тексты работают по принципу: вложился – спас.
Понимаете, у нас в стране все эти три десятка лет одновременно бытует как бы два представления о государственном бюджете. В соответствии с первым, и это мнение органов здравоохранения, наши госбольницы имеют госбюджет, полностью закрывающий их потребности. На самом деле это не так, в госбольницах существуют свободные от госбюджета мощности. Это та самая ниша, которую финансово заполняют российские благотворительные фонды либо семьи пациентов. Эти доходы-расходы проходят по статье «внебюджетные». А если смотреть глубже, то потребности населения нередко и вовсе выше клинических мощностей.
Так вот, технология matching gifts, с которой меня познакомили в Нью-Йорке, выглядела очень увлекательной. Но она относилась к корпоративной атрибутике. И было совершенно непонятно, как Русфонд мог бы применить ее в «Ъ». Представьте, что вы корреспондент New York Times, что вы решили пожертвовать три тысячи долларов в течение года в детскую кардиобольницу. Вы пишете заявление в бухгалтерию, и она в течение года отправит от вашего имени… 7,5 тысячи долларов. То есть 4,5 тысячи плюс. Что за плюс? Там сложная схема, но упрощенно – это деньги акционеров, которые вот так поощряют индивидуальную благотворительность сотрудника. Я с переводчиком ходил по этажам New York Times и расспрашивал сотрудников, зачем «совместные дары» их акционерам. Один из ответов особенно понравился: если ты жертвуешь слабому, ты реализуешь американскую мечту о единой нации.
Но это и российская мечта о единстве народа. Ну, и где взять этот плюс? И как вписать его в публикации?
Вечером мы ужинали с отцом Леонидом, я все рассказывал о matching gifts, все примерял эту технологию к Русфонду и ничего у меня не складывалось, пока, наконец, отец Леонид остановил меня, чтобы «поговорить о деле». Он создал при церкви фонд «Русский дар жизни», его прихожане помогали российским кардиобольным детям лечиться в США. Он утверждал, что одна такая операция там обходилась в 50 тысяч, тогда как в России она стоила 7,5 тысячи долларов. Он предложил: оперирует ребенка российская клиника, его «Русский дар жизни» оплачивает треть стоимости, а две трети вносят читатели Русфонда. Он говорил о годовом пожертвовании в 60 тысяч долларов.
Я и сейчас думаю, что он тогда не понял, что сформулировал схему российских «совместных даров». Когда в тот вечер я сказал ему об этом, он только отмахнулся: «скажите, вы принимаете мое предложение?». Еще бы я отказался! Смотрите: товар практически никогда на самом деле не стоит «кругленькую» сумму. Он не стоит 10 тысяч рублей. Он стоит 9,899 тысячи минус 101 рубль. А то и вовсе 9 тысяч 999 рублей. Кажется, что за разница в один рубль или даже в 101? Есть разница: растут объемы продаж, потому что срабатывает покупательская психология, и продавец в выигрыше.
Забегая вперед, скажу: это одна из лучших идей благотворительного фандрайзинга Русфонда за все 27 лет нашего существования. Сегодня ни одна наша публикация не обходится без технологии «совместных даров». А тогда, по приезде домой, я кинулся искать детскую клинику – кардиопартнера, объехал восемь больниц по стране, пока не нашел Томский НИИ кардиологии, который в начале 2000-х был в ведении РАМН РФ. И когда мы опубликовали первое письмо о малыше с врожденным пороком сердца со «скидкой» от «Русского дара жизни», случилась чистая фантастика. Дело было в 2005 году, страница Русфонда выходила в «Ъ» раз в месяц и обычно кардиопросьба для одного ребенка собирала две стоимости. Но стоило нам сообщить в письме, что собрать предстоит не 210 тысяч рублей, а лишь 140 тысяч, потому что разницу в 70 тысяч уже внес «Русский дар жизни», то мы собрали десять стоимостей – и помощь получили десять ребятишек.
А в результате стали расти сборы и на нашем сайте rusfond.ru, и в «Ъ». И в 2006 году «Ъ» стал давать по две полосы в месяц. Нынче, кстати, мы публикуемся в «Ъ» каждую пятницу.
То есть Русфонд идет другим путем?
Те фонды, с которыми меня познакомили в Нью-Йорке, были интересны, но они были другие, нежели Русфонд и фонд газеты New York Times. Мы занимались только журналистским фандрайзингом, тогда как те были сервисными. Фандрайзинг у них тоже был, но как подспорье – они сами оказывали образовательные, медицинские, психологические и прочие услуги. Один фонд, старейший в Нью-Йорке, был вовсе универсальным, у него была масса специализаций. Он был учрежден еще в XIX веке для помощи сиротам и вдовам гражданской войны в США.
К стыду своему, в России я тогда не обращал внимания на эту разницу в специализации благотворительности. А она была! Возьмите прекрасный Фонд Потанина. Это НКО, которая, говоря в целом, стимулирует развитие высшего образования. А есть фонды, помогающие сиротам, есть специализированные фонды, поддерживающие детей с редкими наследственными болезнями, есть фонды, посвятившие себя развитию спорта. Еще в 90-е годы прошлого века я понял, что в журналистском фандрайзинге тоже нужна специализация. Сначала мы вычленили просьбы о помощи тяжелобольным детям, поняв, что станем интересными читателям, если отберем из почты наиболее востребованные просьбы. Это и были тяжелобольные дети. Но требовался и другой мотив. Какой? Читателями «Ъ» являлись прежде всего предприниматели. Они были не обязательно бизнесменами или сотрудниками бизнес-структур. Это были люди, преобразующие, а то и создающие новые отрасли, включая не только промышленность и торговлю, но и науку, образование, культуру, спорт. В этой среде тогда то и дело говорили, что «народу надо дать не рыбу, но удочку».
В 1998 году мы получили письмо от одной мамы из Новокузнецка, у которой мальчик был болен сколиозом, у него вырос горб. Между тем неподалеку, в Новосибирске, в НИИ травматологии и ортопедии (НИИТО) Минздрава РФ работал хирург, который научился с помощью импортных металлоконструкций делать таких людей прямыми. Конструкции стоили денег, которые госбюджет не выделял. Хирурга звали Михаил Витальевич Михайловский. Я запомнил и мальчика, это было несложно: Александр Васильевич Суворов. Конструкция стоила 150 тысяч рублей, деньги мы собрали среди читателей журнала «Домовой». А в 1999 году Михайловский вместе с коммерческим директором приехали к нам в «Ъ» с предложением: НИИТО поставляет больных и письма их матерей с полным набором необходимых документов, а мы организуем сборы.
Так мы нашли «удочку», которая пришлась ко двору нашим читателям. Концепция родилась на ходу: внедрение высоких медицинских технологий. Внедряем в одной клинике, потом, если повезет и в родственных. А потом государство берет внедренную технологию на свой кошт. Требовались врачи-энтузиасты. Знаете, у которых глаза горят и строго по Пушкину: «пока сердца для чести живы». Они молоды, но уже остепенены, а главное, знают, что и как внедрять, и есть поддержка руководства клиник. Так, кстати, появилась у нас первая клиника-партнер. Такие клиники разных специализаций впоследствии резко сократили трудозатраты Русфонда на отбор просьб и подготовку писем и репортажей в печать.
Вышло как задумывали: Михаил Михайловский развил это направление у себя в Сибири, помог освоить новую технологию родственным федеральным НИИ, а потом появилось и госбюджетное финансирование.
Знаете, попав в 2004 году в Америку, я вдруг осознал, что благотворительность – вовсе не удел бедных стран. Россия только-только стала богатеть, а Америка была богатой. Но ситуация с благотворительными потребностями общества практически одинакова. Ни один госбюджет в мире не способен покрыть потребности общества. Они повсюду растут. Да, в разных странах по-разному, но повсюду вместе с развитием самого общества. Что такое потребности граждан? Растущая составляющая любой экономики. Что такое госбюджет? Это закон, который всегда – прошлый опыт. Потребности всегда опережают. Знаете, Генри Форд был великим автомобилестроителем, и он был еще крупным благотворителем. Он утверждал, что главная цель благотворительности – добиться, чтоб некому было благотворить. Он ошибался. Он вывел эту формулу больше 100 лет назад в не шибко грамотной и небогатой Америке со множеством безработных. Но минул век, США стали богатой страной с огромной армией ученых и новейшими технологиями. И филантропами стали десятки миллионов американцев, а размеры их пожертвований выросли на порядки. Благотворительность стала элементом их стиля жизни. Ошибка Генри Форда в том, что он не учел… себя. Себя и таких же, как он, неравнодушных людей. Необязательно богатых, но обязательно состоявшихся, которым не все равно.
Общие сборы Русфонда за 27 лет составят 20 миллиардов рублей. Из них 12,5 миллиарда пошло на внедрение высоких медицинских технологий. Это два десятка направлений и десятки клиник по всей стране. Я горжусь этим результатом.
Вы упомянули Фонд Владимира Потанина, читал, что Русфонд тесно и весьма успешно сотрудничает с этим фондом.
Знаете, какое это сотрудничество? Мы участвуем в его грантовых конкурсах и нередко побеждаем. Участия в конкурсах известных брендов, будь то Фонда Владимира Потанина или Мэрии Москвы, или Фонда президентских грантов, мне кажется, очень важны. И дело тут не в деньгах, не только в них. Деньги, конечно, важны, но победив, ты получаешь, как бы это поточнее… имиджевую страховку. Понимаете, когда вашу работу высоко оценивают такие структуры, а победа в конкурсе – это оценка, то ваш авторитет растет в глазах ваших же читателей. Имиджевая страховка, кстати, отлично работает в «совместных дарах»! Поэтому мы непременно во всех текстах о Русфонде сообщаем, в чьих грантовых конкурсах, как и когда побеждаем. Имиджевая страховка – это бизнес-инструмент, но менеджмент благотворительной организации – тоже предпринимательское дело.
История с грантами Фонда Владимира Потанина у нас началась не сегодня, а давно, и это было забавное начало. В 2000 году один банкир пригласил меня поучаствовать в конкурсе пиарщиков «Серебряный Лучник», его организаторы впервые ввели номинацию для благотворительных фондов. Я строго так спросил: а что такое пиар? Банкир не понял шутки и стал подробно рассказывать, что такое пиар. В заявке следовало написать, как ты вовлекаешь своих читателей в благотворительность. А у меня было эссе под названием «Как надо работать в фонде помощи», я написал его по просьбе одного ну очень крупного предпринимателя. Тот хотел организовать нечто подобное на региональных телеканалах и использовать эту благотворительную площадку в избирательной кампании в Госдуму. Предприниматель потом поблагодарил, но вот с такой припиской: «Опыт, как я и думал, прекрасный, но в России клонирование запрещено, а без тебя он не сработает».
Так вот, это эссе я поджал в заявку, а на обложку разместил икону Казанской Божией Матери, нарисованную 13-летней девочкой. Очень выразительная икона! Я увидел ее в храме при Российской детской клинической больнице, она была освящена. И под иконой на обложке сделал подпись: автор умерла от рака в 1995 году, ей было 13 лет. Мы создали свой фонд помощи в 1996 году. За четыре года он спас шестерых онкобольных детей.
И мы выиграли «Серебряного Лучника»! Там было три премии, но не «первая», «вторая», «третья», а три равноценных. За 27 лет мы собрали много разных наград и дипломов. Но «Серебряный Лучник» и сейчас для меня самый дорогой. Понимаете, если смотреть с высоты сегодняшних наработок Русфонда мы тогда были никто и звать нас никак. И была еще забавная фишка: в заявке обязательно следовало указать бюджет. Я и указал: 10 тысяч долларов. Это выглядело эпатажем, бюджеты-то остальных соискателей оценивались миллионами долларов, а некоторые – сотнями миллионов. И была среди них заявка Фонда Владимира Потанина. А победили мы! Лариса Зелькова, его руководитель, тогда пригласила меня, расспросила – и в 2001 году Фонд Владимира Потанина выдал нам первый грант. Вот такая история. Мы пустили его на создание сайта rusfond.ru. Теперь это крупнейший и наиболее эффективный отечественный фандрайзинговый сайт. Он и сам собирает пожертвования, и является агрегатором нашей информации еще в 139 СМИ страны.
Не уверен, дорогой Лев Сергеевич, что удобно вас об этом спрашивать. Вам по работе приходится тесно пересекаться со структурами Минздрава, в частности в таких областях, как донорство костного мозга. Не все и не всегда протекает гладко… В одном интервью вы признались, что приходится сталкиваться с таким отношением чиновников: благотворительность – это когда ты отдал деньги и отошел в сторону. Но по закону Русфонд не просто имеет право, а обязан контролировать расход выделяемых средств. Как удается решать эти непростые вопросы?
То есть вы про историю с донорством костного мозга, о нашем участии в ней? Вообще-то если разговор о проблемах взаимоотношений с чиновниками здравоохранения, то это как раз то, полная обнаженка. Если вы благотворительный фонд, если вкладываетесь в медицину, то вы есть подручный клиники и ее чиновников. Хотите проверить, как мы тратим ваши деньги? Во-первых, они не ваши, а ваших читателей, а во-вторых, мы тратим в интересах больного человека, а вы о чьих интересах заботитесь?! Вы кто – врач? Нет. Так как же вы можете оценивать нашу работу, кто вам дал право?! И далее все в том же духе. Демагогия. Разумеется, когда нас такие чиновники приглашают в партнеры, мы отказываемся.
Вообще журналистский, тем более адресный фандрайзинг – последнее дело, которое примут чиновники всех уровней. Мы же публикуем наши истории, такие публикации чиновники встречают в штыки. Они докладывают наверх, что госбюджеты достаточны и все в порядке, а мы, стало быть, строчим кляузы. Министр здравоохранения РФ в этом году на критику сенаторов – почему телеканалы собирают деньги на больных детей, разве госбюджеты недостаточны? – отреагировал соответственно: бюджет достаточен, поэтому благотворительность в СМИ надо отправить «на задний план».
Так вот, донорство костного мозга. Году в 2010-м позвонил мне из Петербурга профессор Борис Афанасьев, директор НИИ имени Р.М. Горбачевой: Лев, дорогой, мы собираемся строить регистр неродственных доноров костного мозга. Нужно полмиллиона долларов. А мы с этой клиникой уже давно работали, на 140–150 миллионов рублей покупали лекарства, расходники, импортный костный мозг. Его мы закупали главным образом в Германии. То, что у России нет собственного регистра, я даже не задумывался. Покупаем же мы зарубежные лекарства… Я обещал подумать. А буквально через пару часов звонок из Парижа от корреспондента «Ъ» Алексея Тарханова. Это называется… «Кто-то там наверху любит меня», помните такой фильм с Полом Ньюманом? Алексей предлагает поучаствовать в рекламной акции швейцарских часовщиков в Москве. Часы Hublot – с наворотами такие, по миллиону рублей цена или даже по полтора, а выделенные деньги готовы отдать на русский проект от благотворительного фонда газеты «Ъ». В итоге НИИ Бориса Афанасьева получил как раз полмиллиона долларов. А в 2013 году Борис Владимирович просит уже включить регулярное финансирование: покупка реагентов на генотипирование, доплаты медперсоналу… Серьезные деньги, где взять? Адресный фандрайзинг не организовать… Мы с программой «Время» на «Первом» в те годы как раз раскрутили совместный проект «Русфонд на Первом». В итоге получился сюжет, сборы в 96 миллионов рублей (!!!) плюс побочный эффект: тысячи писем от россиян, как стать донором?
Словом, раскрутили проект, и мы работаем строго в соответствии со стратегией Русфонда: внедряем высокие медицинские технологии. Вскоре к проекту подключились еще семь медцентров. В 2015 году я впрямую подключаюсь к проекту. Мы собираем серьезные деньги, но клиники, и прежде всего лидер проекта НИИ Горбачевой, вовлекают мало добровольцев. Это при наших-то пиар-возможностях?! В ФРГ уже 7,5 млн доноров костного мозга. И это при 83 миллионах населения (сейчас 84). Не хватает мощностей генотипирования? Стройте новую лабораторию, но давайте включать по 10–20 тысяч добровольцев в год! В 2016 году открываем в НИИ новую лабораторию на деньги Русфонда и прямо на открытии я узнаю, что в Германии пакет реагентов на одно генотипирование обходится в 25 евро, а мы покупаем за 200 евро. «Мы с вами, дорогой Борис Владимирович, – говорю профессору Афанасьеву, – не воруем. Отчего такая разница?»
Я газетчик, многие годы занимался экономикой промышленности и капитального строительства. Такая разница в цене могла означать только одно: в НИИ Горбачевой установили морально устаревший секвенатор… Мы собрали команду и отправились в Германию к нашему партнеру – в Фонд Морша, там Русфонд с 1998 года закупал трансплантаты костного мозга. Все подтвердилось, здесь еще в 2010 году установили новые секвенаторы. Результаты исследований на них были в разы выше, как и скорость исследований, а реагенты – в разы дешевле.
Там, в Германии, мы узнали нечто куда более важное, чем инновационные секвенаторы. Общенемецкий регистр – крупнейший в мире, сегодня в нем 10 миллионов доноров. Его построили 13 госклиник и 13 НКО. И расклад такой: 335 тысяч доноров рекрутировали госклиники, а 9,665 миллиона – НКО. То есть именно некоммерческое движение, вовлечение в донорство костного мозга различных слоев гражданского общества обеспечило немцам моровое первенство.
По возвращении мы предложили руководству Первого питерского медуниверситета, в чьем ведении НИИ Горбачевой, построить новую лабораторию с новыми секвенаторами и создать совместное с Русфондом предприятие в форме НКО. Вы хотите контролировать учебные процессы? – спросил меня ректор. Нет, – сказал я, – только контроль за объемами генотипирования. Главное же в том, что законодательство об НКО значительно гибче, чем о госучреждениях.
Ректор отказался, в итоге в 2017 году мы сами учредили Национальный регистр доноров костного мозга (Национальный РДКМ) в качестве благотворительного фонда. Сегодня это крупнейший в РФ (90 тысяч доноров) и самый востребованный клиниками регистр. Мы первыми в стране внедрили новейшие технологии генотипирования и добились самого высокого в стране качества донорской базы, вошли в Федеральный регистр России и во Всемирную базу доноров костного мозга. Мы активно участвовали в разработке законодательства о легитимации этого вида донорства. Нужные законы приняты, дело сдвинулось.
И только одного мы не смогли добиться: сотрудничества с Минздравом РФ и Федеральным медико-биологическим агентством России. Наш регистр по-прежнему существует на благотворительные пожертвования Русфонда. Между тем, государственные поставщики обеспечены госфинансированием. И сейчас проблема стоит ребром: где взять деньги, чтобы оплачивать и новое пополнение базы, и заготовки трансплантатов? Нет ответа.
А вы говорите: «решать непростые вопросы»… На самом деле главные вопросы формулируются иначе. Правильно ли мы поступили, взявшись сами внедрять новую технологию? Закон позволяет, но это закон, а нравы чиновников? И вот все у нас получилось как нельзя лучше. Кроме одного. Системное поточное производство невозможно без системного финансирования. Благотворительные пожертвования такой системы в сколько-нибудь крупных объемах не обеспечат. В Германии такое финансирование образует рынок трансплантатов костного мозга. Немцы законодательно приравняли трансплантат к лекарственному препарату и таким образом превратили его в товар. Трансплантат стоит в ФРГ 14 500 евро. Мы его покупаем за 23 тысячи евро. А включение одного донора в Фонде Морша обходится в 50 евро. Простая арифметика.
В мире давно уже установлено, что социальное предпринимательство способно развиваться либо при наличии рынка, либо за счет госфинансирования. Третьего не дано. В России нет рынка трансплантатов костного мозга, но есть госфинансирование. Но оно не для НКО. Хотя я был уверен, что уж за пятилетку да с появлением законодательства наш Национальный РДКМ получит госзаказ. Я ошибся.
И вот вопрос: как быть дальше?
СПРАВКА:
Русфонд (Российский фонд помощи) – один из крупнейших благотворительных фондов России. Создан в 1996 году как благотворительная программа ИД «Коммерсантъ» для оказания помощи авторам отчаянных писем в газету «Коммерсантъ».
Миссия фонда – помощь тяжелобольным детям, содействие развитию гражданского общества, внедрению высоких медицинских технологий. Только в 2022 году свыше 186 тыс. телезрителей канала «Россия 1» и Первого канала, свыше 431 тыс. читателей rusfond.ru, «Ъ» и 156 региональных и федеральных СМИ – партнеров Русфонда, 730 компаний и организаций оплатили лечение и юридическую помощь 1400 детям из России и стран СНГ, а также типирование 15 183 потенциальных доноров костного мозга для Национального регистра имени Васи Перевощикова.
За 27 лет Русфонд создал уникальную модель адресного журналистского фандрайзинга. Благотворительный фонд регулярно публикует просьбы о помощи на страницах газеты «Коммерсантъ» и на сайте rusfond.ru, а также на информационных ресурсах партнерских СМИ. В 2011 году к печатным изданиям добавился Первый канал, в 2013-м – региональные радио- и телеканалы, благодаря которым миллионы россиян принимают участие в акциях Русфонда.
Всего собрано свыше 19,776 млрд руб.
В 2023 году (на 9 ноября) собрано 1 194 597 698 руб., помощь получили 1208 детей.
Всего с 1996 года собрано свыше 19,776 млрд руб., помощь оказана 30 662 детям
На 9 ноября 2023 года – 1 194 597 698 руб., помощь получили 1208 детей
Русфонд – лауреат национальной премии «Серебряный Лучник» за 2000 год. Награжден памятным знаком «Милосердие» №1 Министерства труда и социального развития РФ за заслуги в развитии российской благотворительности.
В 2017 году Президент Российской Федерации объявил коллективу Русфонда благодарность за большой вклад в благотворительную деятельность.
В сентябре 2017 года Русфонд вошел в реестр СО НКО – исполнителей общественно полезных услуг.
В ноябре 2017-го Русфонд получил грант Президента РФ на развитие Национального РДКМ, в ноябре 2018 года выиграл президентский грант на издание интернет-журнала для потенциальных доноров костного мозга «Кровь5».
В 2019 году президентские гранты выиграли: Русфонд – на проект «Совпадение. Экспедиция доноров костного мозга», Национальный РДКМ – на «Академию донорства костного мозга» плюс гранты мэра Москвы на проект «Спаси жизнь – стань донором костного мозга» и Департамента труда и соцзащиты Москвы на проект «Столица близнецов».
В марте 2019 года Русфонд получил премию Ассоциации фандрайзеров «Золотой кот» в номинации «Лучшее использование цифровых технологий в фандрайзинговой деятельности».
В декабре 2019 года – Премию Рунета – 2019 за вклад в развитие российского сегмента сети Интернет в специальной номинации «Мобильное приложение».
В 2019 году Лев Амбиндер получил Почетную грамоту Президента РФ за активную благотворительную деятельность.
В феврале 2020 года мобильные приложения Русфонда удостоились премии Digital Communications Awards в специальной номинации «Digital-Медиа & Инструменты».
В августе 2020 года Русфонд получил президентский грант на развитие Национального регистра доноров костного мозга.
В 2020 году Русфонд получил грант Фонда Владимира Потанина, а также президентские гранты на издание интернет-журнала «Кровь5» и развитие Национального РДКМ.
В августе 2021 года Русфонд награжден «Серебряной кнопкой VK» за смелые инициативы в период пандемии.
В декабре 2021 года Национальный РДКМ получил грант в конкурсе «Москва – добрый город» на привлечение москвичей в регистр, в январе 2022 года выиграл президентский грант на организацию поиска доноров костного мозга для 200 больных.
В феврале 2022 года Русфонд занял первое место рейтинга благотворительных фондов RAEX.
В декабре 2022 года Национальный РДКМ вновь выиграл грант в конкурсе «Москва – добрый город» на привлечение москвичей в регистр, а в январе 2023-го Русфонд получил президентский грант на включение в Национальный РДКМ 15 тыс. добровольцев.
Президент Русфонда Лев Амбиндер – лауреат Государственной премии РФ.
Стандарты Русфонда
- Каждый автор обращения в фонд обязательно получит ответ. Условия рассмотрения обращений в Русфонд – на нашем сайте в разделе «Получить помощь».
- Отобранное для публикации письмо проходит обязательную проверку экспертной группой фонда.
- Каждому ребенку, история которого опубликована на сайте, гарантирована исчерпывающая помощь.
- «Излишки» – сумма, собранная сверх необходимой для лечения конкретного ребенка, – идут на лечение другого ребенка-очередника согласно программе «Организация пожертвований при помощи средств массовой информации и интернета от физических и юридических лиц для оказания адресной помощи остронуждающимся людям по их письмам».
- Клиники-партнеры сотрудничают с фондом на долгосрочной основе и гарантируют современное высокотехнологичное лечение. Клиники предоставляют фонду ежемесячный отчет об использовании перечисленных средств.
- Каждый читатель-благотворитель обязательно получит сообщение от экспертной группы фонда о результатах использования его пожертвования.
- SMS-пожертвования за вычетом оплаты услуг операторов мобильной связи поступают нуждающимся через 100 дней со дня публикации просьбы в связи с порядком обработки результатов сборов операторами и контент-провайдером.
Основные принципы деятельности Русфонда
- Адресность помощи.
- Системность и комплексный подход в организации фандрайзинга.
- Отчетность и прозрачность.
- Постоянный диалог и сотрудничество с партнерами и благотворителями.
В 2000 году Российский фонд помощи зарегистрирован в Минюсте РФ как юридическое лицо – Некоммерческая организация благотворительный фонд «Помощь» (НКО БФ «Помощь»).
В 2009 году Минюст РФ зарегистрировал Благотворительный фонд помощи тяжелобольным детям, сиротам и инвалидам Русфонд (БФ «Русфонд»).
Учредители фондов «Помощь» и «Русфонд» – ИД «Коммерсантъ» и Лев Амбиндер, основатель, руководитель Российского фонда помощи, он же президент обоих фондов. Президент Русфонда Лев Амбиндер – член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, лауреат премии «Медиаменеджер России» 2014 года в номинации «За социальную ответственность медиабизнеса».
